Читая Валентина Катаева


Сюжет творческой судьбы Валентина Катаева (1997-1986) причудлив и таит в себе много секретов. Любимый ученик Бунина, впитавший в себя уроки бунинской наблюдательности и пластики слова. Увлеченный репортер первых советских пятилеток, автор романа “Время, вперед!” и повести “Белеет парус одинокий”, которые стали классикой соцреализма. Человек, постоянно оказывавший поддержку изгою Мандельштаму, в конце 30-х годов подписывавший письма в защиту арестованного Заболоцкого, а потом, в 1956 году, без раздумий подписавший печально знаменитое письмо редакции “Нового мира” с отказом печатать “Доктора Живаго”. Автор сервильных речей на всякого рода официальных совписовских радениях и едкий критик советского масскульта, Не щадивший и мэтров соцреализма. Определенный сдвиг в творческом поведении Катаева стал намечаться уже с началом “оттепели”. На Втором съезде писателей он произносит очередную угодливую речь. В 1955 году становится номенклатурной фигурой – назначается главным редактором нового журнала “Юность”. В 1958 году шестидесятилетний Катаев вступает в КПСС. И в то же время он создает атмосферу высокой творческой взыскательности в “Юности”, отыскивает молодые таланты, жестко учит и выпускает в жизнь целую плеяду поэтов и прозаиков, чьи произведения значительно повышают планку художественной культуры. Время от времени у Катаева вырываются очень хлесткие высказывания об уровне современной литературы.

В эти же годы в творчестве самого Катаева ощущается какое-то смятение. Словно по инерции, он заполняет “лакуны” в задуманной эпопее “Волны Черного моря” – помещая между повестью “Белеет парус одинокий” (события 1905 года) и романом “За власть Советов” (события Отечественной войны) повести “Хуторок в степи” (1956) и “Зимний ветер” (1960), посвященные событиям 1910-х годов и Октябрьской революции. В этих повестях все чаще и чаще начинает появляться образ Ленина. Сам Катаев почти в каждом своем интервью говорит о том, что собирает материал для книги о Ленине. (Напомним, что в годы “оттепели” обращение к ленинской теме несло в себе идею нравственного очищения – оно мнилось как возвращение к чистым истокам революции, как восстановление ее высоких идеалов.)

Творческим прорывом, с которого начался “новый” Катаев, стала неожиданная, странная книжка – “Маленькая железная дверь в стене”, увидевшая свет в 1964 году. Поскольку здесь центральным персонажем выступает Ленин, то книжка эта была проверена специалистами по истории КПСС на предмет верности “исторической правде”, получила вполне респектабельный ярлык “художественно-публицистическая повесть” и вошла в обойму официальной “Ленинианы”. А в сущности, это было первое произведение, где Катаев опробовал свои новые художественные принципы, которые впоследствии эпатирующе назвал “мовизмом” (от французского – mauvais, то есть “плохой”, “неприличный”). Ленинская тема стала прикрытием. Именно здесь, в повести “Маленькая железная дверь в стене”, Катаев впервые соединил в одном художественном поле документ и вымысел, смело перемешал времена и пространства, установил фамильярный контакт между своим лирическим героем и легендарной фигурой, окруженной поклонением. В первом же эпизоде повести заявляется неожиданная позиция Автора по отношению к объекту своего интереса: “И подобно тому как Арагон сказал: “Робеспьер – мой сосед”, – мне хочется сказать: “Ленин – мой современник””. Но то, что сказал Арагон, по тону совершенно нормально – “это было сказано совсем по-парижски”, замечает Автор. Но на людей с советским менталитетом, которых годами приучали видеть в Ленине едва ли не Бога, высказывание “Ленин – мой современник” могло произвести более чем ошеломляющее впечатление. Это звучало как вызов. И Катаев вовсе не старается сгладить такое впечатление. Вызов становится неотъемлемой “приправой” его нового стиля.

Предвосхищая постмодернистское обнажение “симулятивности” всякого рода стереотипов, Катаев, с одной стороны, разрушает те клише (“самый человечный человек”, “прост как правда”, чуткий и ласковый “дедушка Ленин” и т. п.), из которых сложился олеографический лик вождя Октябрьской революции в массовом сознании, приводя свидетельства мемуаристов, страницы из писем и статей самого Ленина: “лицо его казалось настолько серьезным и повелительным, что его слова заставляли невольно подчиняться”; “от него веяло отчасти холодом”; “совершенно не способен жить в коммуне”; “прямо бесновался от негодования”23. С другой стороны, и сами документы не вызывают пиетета у героя-повествователя – некоторым из них он не доверяет, другим возражает. Например, приводя эпизод из воспоминаний некой Невзоровой-Шестерниной о том, что проходя мимо Аничкова дворца, Ленин, “весело, шутливо смеясь”, говорил: “Вот бы сюда хороший апельсинчик бросить!”, герой-повествователь сомневается: “”Весело, шутливо…” Ну, не думаю. Не знаю. Не верю. Но даже если и в самом деле “весело и шутливо”, то, во всяком случае, веселье это было невеселое, а шутки нешуточные”.

В сущности, Катаев “слепил” из тщательно подобранных документов свой образ Ленина, сделав формулой этого характера высказывание Марселя Кашена: “Это был острый человек, настоящий революционер”. Катаеву важно, что “острый человек” и “настоящий революционер” здесь представлены как синонимы. Фактически сам Катаев пользуется теми же “симулякрами” из знаковой системы соцреализма. Но позаимствованная из соцреалистического арсенала священная формула “настоящий революционер” наполняется в художественном мире повести Катаева не канонической политической или идеологической семантикой, а скорее семантикой экзистенциальной: она означает особый тип жизнедеятельности – непокорство перед гнетом времени, историческое творчество, направленное на овладение историей, на управление ее ходом.


Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.
Ваше имя: *
Ваш e-mail: *
Код: Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
Введите код: