Восемь снов Булгакова


Цепкое и заинтересованное внимание Горького к тому, как складывается булгаковская литературная судьба, не ослабевало на протяжении ряда лет. “Очень хочется мне вытащить Вас и Федина сюда. Да еще бы Зощенко. Да Булгакова. Посидели бы мы тут на теплых камнях у моря, поговорили бы о разном” – это из письма к Вс. Иванову. Через полгода С. Григорьеву: “Не знакомы ли Вы с Булгаковым? Что он делает? “Белая гвардия” не вышла в продажу?” Еще через полгода, в разгар антитурбинской дискуссии, А. Тихонову: “А что Булгаков? Окончательно “запрещен к богослужению”? Нельзя ли познакомиться с его пьесой?”8 и т. д.

Посидеть на теплых камнях у моря Горькому с Булгаковым не удалось. Но еще не раз, в переломные моменты своей литературной жизни, Булгаков обратится за помощью к Горькому. В ситуации, сложившейся вокруг “Бега”, и обращаться было не надо. В защиту пьесы Горький выступил сразу и очень активно. Уже летом Марков сообщал Станиславскому о том, что Алексей Максимович передал через Н. Телешева “известие еще не

Подтвердившееся, но дающее большие надежды на включение “Бега” в репертуар”. О том же телеграфировал в Берлин Немирович-Данченко: “Продолжая “Блокаду”, хотим приступить немедленно к репетициям одновременно “Плоды просвещения” и разрешаемый “Бег”.

Это был первый результат заступничества Горького.

Видимо, на Горького, не привыкшего к такого рода театральной стратегии, выступление мхатовского режиссера произвело удручающее впечатление. Он и начал с ответа Судакову: “Из тех объяснений, которые дал режиссер Судаков, видно, что на него излишне подействовала “оглушительная” резолюция Главреперткома. Чар-нота – это комическая роль, что касается Хлудова, то это больной человек. Повешенный вестовой был только последней каплей, переполнившей чашу и довершившей нравственную болезнь.

Со стороны автора не вижу никакого раскрашивания белых генералов. Это – превосходнейшая комедия, я ее читал три раза, читал Рыкову и другим товарищам. Это – пьеса с глубоким, умело скрытым сатирическим содержанием. Хотелось бы, чтобы такая вещь была поставлена на сцене Художественного театра. А то, что говорил здесь Судаков, – следствие явного недоразумения: Судаков под влиянием, очевидно, “оглушительной” резолюции, которая вся идет мимо пьесы.

Когда автор здесь читал, слушатели (и слушатели искушенные) смеялись. Это доказывает, что пьеса очень ловко сделана.

“Бег” – великолепная вещь, которая будет иметь анафемский успех, уверяю вас”.

То, что Горький попытался обратиться в защиту “Нега” к своему старому знакомому А. И. Рыкову, вероятно, сыграло обратную роль: в расстановке политических сил осени 1928 года глава Совета Народных Комиссаров был уже не в силах помочь Художественному театру.

Это была важная победа театра, плодами которой наслаждались не более десяти дней. 13 октября 1928 года “Правда” сообщила о том, что Горький, “привыкший за последние годы к теплому климату Италии”, страдающий туберкулезом и миокардитом, по решению врачей уехал лечиться на зиму в Сорренто. И тут же растерявшиеся было противники “Бега” мобилизовались и нанесли МХАТ и драматургу сокрушительный удар.

Через две недели после победного художественного совета, через десять дней после отъезда Горького и за четыре дня до юбилея Художественного театра было подтверждено майское решение относительно “Бега”. 22 октября состоялось расширенное заседание политико-художественного совета Реперткома, на котором вновь читалась и обсуждалась булгаковская пьеса. Интересы МХАТ отстаивал один Судаков, тон же задавали Раскольников, Авербах, Киршон, Орлинский, Новицкий.

Газеты сообщают, что читка пьесы проходила своеобразно, “на два голоса”: первую половину “Бега” читал Судаков, вторую – председатель худполитсовета Реперткома Ф. Раскольников. В газетном отчете передан характер уникального дуэта: “Уже в самой манере чтения сразу же определялась разница в подходе к этому произведению. Для Судакова смысл пьесы, ее главное зерно – в “тараканьем” беге людей, несомых по белу свету грозным смерчем революции. Для него не существенны все героические филиппики и монологи персонажей Булгакова, – читая их, он как бы заранее уже предвидит режиссерские купюры, смягчая одно, выпирая другое”. О другом же чтеце сказано, что он “в очень иронической манере подачи текста остро вскрывает всю условную, искусственную и фальшивую по существу фразеологию белогвардейских мучеников”.

Потом разгорелась дискуссия. И здесь Свидерский повторил, в еще более резкой форме, положения, высказанные им в Художественном театре. “Нельзя судить о пьесе по урокам бывших учителей словесности, раскладывая героев по полочкам “отрицательных” и “положительных” типов. Пусть пьеса вызовет страстный спор и дискуссию. Это полезно. “Бег” окажется лучшим спектаклем в сезоне”.

Судаков выступал в конце обсуждения. Избрав проверенную на “Турбиных” тактику, он стал рассказывать о том, как поставит спектакль и переделает пьесу. Потом ему пришлось объясниться с Булгаковым: “Я выступал в конце заседания в атмосфере совершенно кровожадной и считаю, что искренне и честно заступился за Театр и за автора, и только”. В доказательство Судаков прислал стенограмму своего выступления, выдержки из которой Булгаков вклеил в альбом по истории постановки пьесы.

Судаков, утешая автора, сообщал, что читал пьесу “в ” очень высокой аудитории, где пьеса нашла другую оценку”. Но все это уже не имело никакого значения. 24 октября в печати появляется официальная информация о снятии “Бега”, а вслед за ней, залпом, редакционные и авторские статьи в “Комсомольской правде” и ряде других изданий: “Бег” назад должен быть приостановлен”, “Тараканий набег”, “Ударим по булгаковщине”. П. Керженцев, выступая в Ленинграде, разъяснил, что “Бег” “был разрешен под давлением правого фронта” и эту ошибку пришлось срочно исправить. В “Рабочей Москве” публикуется отчет о рапповском совещании под заголовком: “Конец дракам. “На посту” против булгаковщины”. Отчет о вечере “С кем и за что мы будем драться в 1929 году”.

В такой достаточно сложной театральной обстановке МХАТ подошел к своему тридцатилетнему юбилею. День 28 октября становился не только праздником, но и актом утверждения театром своих художественных и общественных позиций. День торжества превращался в поле боя: “левые” готовились к нему, как к ответственному идеологическому сражению.

П. А. Марков потом вспомнит, как волновались основатели театра, как говорил Станиславский свою речь. Он сначала даже выучил текст наизусть, но на самом вечере волнение перехватило горло, и Константин Сергеевич стал говорить не по писанному, а своими, выношенными словами. Он благодарил правительство за то, что им, “старикам”, дали органически прийти к осознанию революции, что их не торопили, не заставляли “во что бы то ни стало перекрашиваться в красный цвет”, сделаться не тем, чем они были на самом деле. “Мы понемногу стали понимать эпоху, понемногу стали эволюционировать, вместе с нами нормально, органически эволюционировало и наше искусство. Если бы было иначе, то нас бы толкнули на простую “революционную” халтуру. А мы хотели отнестись к революции иначе; мы хотели со всей глубиной посмотреть не на то только, как ходят с красными флагами, а хотели заглянуть в революционную душу страны”.


Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.
Ваше имя: *
Ваш e-mail: *
Код: Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
Введите код: